Во все времена в мире архитектура не только отражала историю развития городских форм, но и являлась материальным воплощением политических идей и амбиций. Пример тому — пирамиды Древнего Египта, имперская мощь парижской Триумфальной арки, масштаб сталинского ампира и экономия хрущёвской эпохи.

Архитектура постсоветского Узбекистана — не исключение. Репрезентативный стиль, который сформировался в стране с 1991-го по 2010-е годы, условно можно назвать «каримовским ампиром» — по привязке к периоду президентства Ислама Каримова и очевидной близости к риторике имперской архитектуры, выраженной в белом мраморе, колоннадах, грандиозных площадях и арках как воротах в «новую историю».

Как и сталинский ампир, который в середине XX века демонстрировал мощь централизованного управления через монументальность и ордерную строгость, «каримовский» стал официальным языком новой власти и задал визуальный код независимости. Вместе с этим градообразующий стиль конца XX — начала XXI века наследовал и все слабости «авторитарной архитектуры». Доктор архитектуры Шукур Аскаров в своей книге «Генезис архитектуры Узбекистана» писал, что архитектура периода независимости стремилась к созданию новых ансамблей и типологий, но делала это преимущественно через внешние символы, а не через глубокую градостроительную политику.

Бабушка отмечает парадокс — по её словам, при СССР, несмотря на цензуру и контроль, к отечественным архитекторам прислушивались — они были частью общественного диалога. После 1991 года на формирование архитектурного облика страны, вступившей на новый этап развития, стали последовательно и в значительной степени влиять рыночная экономика и первый президент. Сложилась мода на определённые стиль, формы. Однако даже в условиях ограничений многие архитекторы старались подходить к работе творчески, обращаться к накопленному опыту, следить за качеством. В некоторых зданиях первых лет независимости можно найти отголоски модернистского наследия, но в целом период с начала 1990-х по 2010-е стал для архитектуры Узбекистана бедным и ограниченным, когда творческое начало почти не имело шансов пробиться.

Разговор об архитектуре, созданной за почти 20 лет независимости (с 1991-го по 2010-е годы), стоит начать со сравнения со стилями предшествовавших эпох, образцы которых до сих пор сохранились в Ташкенте и других городах страны. Это поможет выявить ключевые отличия в градостроительных масштабах, подходах к застройке и понять вектор её развития.

Сталинский ампир (1930–1950-е годы), которому был посвящён предыдущий обзор, опубликованный на «Газете», отличался централизованностью и идеологической направленностью, но опирался на существовавшие институции — академии и проектные мастерские, где решения проходили экспертизу. Этот период оставил в Ташкенте характерные ансамбли улиц и площадей, включавшие театры, клубы, жилые Дома специалистов и административные здания. Архитектуру того времени адаптировали к жаркому климату Центральной Азии — глубокие лоджии, широкие карнизы и решётчатые экраны помогали защищать помещения от солнца.

Позднесоветский модернизм (1960–1980-е годы) после землетрясения 1966 года работал в логике генерального плана и крупной кооперации, включавшей коллективных авторов, институты и межсоюзные конкурсы. В это время архитекторы работали над проектами крупного масштаба: от монументальных объектов, общественных комплексов до жилых районов. Системный подход предусматривал их интеграцию с транспортной сетью, инженерией и социальной инфраструктурой. При проектировании учитывались как климатические особенности, так и сейсмоустойчивость.

В течение почти двух десятилетий с провозглашения независимости архитектурная политика страны трансформировалась, становилась предельно персонифицированной. Первого президента Ислама Каримова называли «главным архитектором страны» — в переносном и буквальном смысле. Его указания часто становились обязательными для проектировщиков и выполнялись беспрекословно.

На смену ансамблевому подходу в строительстве, который практиковался в советское время, пришла концентрация на точечных «островах представительности». Такие объекты, как площадь Независимости, Государственный музей истории Темуридов, резиденции, задумывались как «сцены для ритуала» и редко вписывались в повседневную жизнь города. Фасады из белого мрамора, алюминиевых композитных панелей (алюкобонда) и стекла должны были сообщать людям, что страна оставила прошлое и встала на современный путь развития.

Волной украшательств в 1991–2000-е накрыло уникальные образцы модернистской архитектуры Ташкента — ЦУМ и ресторан «Зарафшан», который, как пишет в книге «Ташкент: Архитектура советского модернизма 1955-1991» историк архитектуры Борис Чухович, в ходе переделок и реконструкции 2010 года утратил все элементы выдающегося архитектурного памятника.

Из-за вмешательств, навеянных временем, пострадал облик Государственного академического русского драматического театра Узбекистана (имени М. Горького), Дома обуви (сейчас ЦНБ Интерпола) и ряд других строений.

Как отмечает в своей книге Шукур Аскаров, новая архитектура часто заимствовала формы из исторического наследия, при этом не учитывая их первоначальное функциональное назначение и климатические особенности. Здания и площади в стиле «каримовского ампира» создавались скорее как «декорации государства», чем как живая городская среда. Этот архитектурный язык предназначался для демонстрации власти и символического воздействия на широкую публику, при этом редко учитывались интересы и потребности самих горожан.

Апофеозом «каримовского ампира» стала Площадь независимости (Мустакиллик майдони). Её реконцепция в 1990-е и 2000-е годы превратила бывшую площадь Ленина в новый парадный центр столицы и республики. На площади появились Монумент независимости в виде земного шара с изображением на нём карты Узбекистана в увеличенном размере, «Скорбящая мать», а также арка «Эзгулик» («Добрых и благородных устремлений»). Архитектурный язык этих объектов — смесь неоклассической торжественности и символики национального возрождения. Здания, прилегающие к площади, были реконструированы.

В 1996 году к 660-летию Амира Темура в центре города открыли Государственный музей истории Темуридов. Купол, который является прямой цитатой мавзолея Гур-Эмир, колоннада и мраморные фасады с позолоченными вставками выполняют, в первую очередь, декоративную функцию. В масштабе и композиции здания ещё прослеживается отсылка к позднему модернизму, однако в ансамбле с расположенными вокруг сквера дореволюционными объектами, курантами, гостиницей «Узбекистан», сдержанными по стилю, оно смотрится излишне нарочито и искусственно.

Символами эпохи независимости стали новые государственные здания. В конце 1990-х годов построено здание Законодательной палаты Олий Мажлиса с голубым куполом — аллюзия на темуридскую традицию и отсылка к позднесоветской привычке использовать купольные цитаты.

В 1999 году завершилось строительство резиденции Оксарой — одного из ключевых символов эпохи Каримова. Здесь риторика величия и исключительности, воплощённая в белом мраморе, достигла апогея: массивная ограда лишила здание контакта с городом.

После 2016 года Оксарой был превращён в музей, но этот шаг скорее можно рассматривать как «музеефикацию власти», чем попытку включения объекта в окружающую среду. Сегодня доступ в главное здание ограничен — сам музей расположен в небольшой пристройке, а в прилегающем парке можно пройтись только по определённым дорожкам.

Одной из центральных особенностей «каримовского ампира» стала политика «белого камня». Почти все значимые объекты — административное здание Сената на площади Мустакиллик (2004), Дворец международных форумов (2009), мечеть «Минор» (2014) — получили мраморные фасады. В облицовке также активно использовался гранит.

Обращение к камню отсылало к его многовековой репутации «вечного» материала: ещё в архитектуре Древней Греции и Рима мрамор и гранит ассоциировались с долговечностью, сакральностью и непреходящей властью. В сочетании со стеклом эти материалы формировали образ столицы, в котором «вечность» соединялась с современностью.

Увлечение внешним лоском и репрезентативностью имело последствия. Мрамор и гранит закупались за рубежом и требовали постоянного ухода, а в условиях ташкентской жары они перегревались и плохо удерживали тепло. Стеклянные фасады, которые массово применялись в те же годы, выглядели эффектно, но создавали эффект «тепловой ловушки»: летом внутри зданий становилось жарко, и кондиционеры работали на пределе.

Таким образом, архитектурный язык первых двух десятилетий независимости был во многом имитационным: акцент смещался на выразительную оболочку зданий и узнаваемые образы, тогда как вопросы конструктивного поиска и климатической адаптации оказывались на втором плане.

Вместе с модой на белый мрамор в Ташкенте получил распространение так называемый «капиталистический романтизм» — стилистическое направление, сформировавшееся в постсоветском пространстве в 1990-е — начале 2000-х годов. Этот контекстуальный язык был ориентирован на демонстрацию новой экономической реальности и визуальных маркеров «современности».

В облицовке зданий, выполненных в стилистике «капрома», часто использовались бетонные панели. Повторяющаяся сетка прямоугольных и квадратных плит формировала нейтральный, стандартизированный фасад. Визуально такие поверхности нередко можно было принять за алюминиевые композитные панели, которые прижились в массовой коммерческой архитектуре, из-за чего «современные» (на ту пору) здания выглядели упрощёнными, вторичными.

К примерам «капрома» в столице можно отнести такие крупные проекты конца 1990-х годов, как здание Национального банка Узбекистана, в котором воплотился образ «стеклянного флагмана», а также отель InterContinental (ныне Azimut Grand Hotel Tashkent), фасад которого построен на ритмическом чередовании вертикального и горизонтального остекления насыщенного синего оттенка. Этот же приём впоследствии был воспроизведён в ряде офисных комплексов в центральной части города.

Обновление, вызванное духом нового времени, коснулось и жилых домов. В конце 2012 года на улице Навои сдали в эксплуатацию восемь семиэтажек с фасадами из недорогих панелей. Они стали одним из характерных символов эпохи, когда строили быстро, но без внимания к градостроительной выразительности.

Градостроительная политика в период президентства Ислама Каримова в ряде случаев шла вразрез с интересами горожан. В 2009 году сквер Амира Темура лишился нескольких сотен вековых деревьев. Согласно официальной версии, основной причиной вырубки стало «эстетическое оформление» столицы, «чтобы город стал ещё краше и благоустроеннее». По другой, деревья представляли «определённую угрозу населению и постройкам» из-за мутации короедов. Неофициальная версия связывает вырубку сквера со строительством нового «репрезентативного центра» — Дворца международных форумов.

После сквера вырубка зелёных зон стала частью более широкой практики: деревья регулярно уступали место мраморным фасадам и парковкам. В это же время продолжалась активная высадка хвойных пород, которые оказались совершенно неприспособленными под реалии климата. Арча и ели, не дающие тени, засыхали, на их место высаживались новые — рациональность уступила место предположительно стремлению властей представить Ташкент вечнозелёным городом.

Вместо развития общественных пространств приоритет отдавался формированию «парадных витрин». Советский модернизм 1960–1980-х годов создавал микрорайоны с внутренними дворами и тенистыми аллеями. Архитектурная практика эпохи независимости, напротив, концентрировалась на крупных объектах, оставляя жилую ткань без внимания. В результате в Ташкенте к середине 2010-х годов усилился разрыв между транслируемым образом столицы и реальной повседневной жизнью с её вызовами и нуждами.

За 25 лет в столице Узбекистана и других городах появился узнаваемый пласт архитектуры, который становится предметом интереса исследователей и туристов. Беломраморные арки и фасады из алюкобонда стали своеобразным архитектурным «текстом» эпохи, зафиксировавшим переходный период республики. Для городской памяти это опыт противоречивый, но необходимый: он показывает, что архитектура — не только искусство, но и зеркало политического стиля.

Архитектура независимого Узбекистана 1991–2016 годов стала материальным выражением политической эпохи. «Каримовский ампир» закрепил в камне нарратив о сильном государстве и одновременно показал слабость авторитарного градостроительства, которое оставило без ответа социальные запросы, привело к экологическому кризису.

Ключевой вопрос, который возникает сегодня, состоит в том, что с этим наследием делать. Очевидно, что «каримовский ампир» — часть истории, но если сталинский ампир во многих городах сохраняется как архитектурное наследие, то постсоветские объекты как памятники эпохи фасадной архитектуры требуют переоценки, изучения и критического анализа. Открытая дискуссия может помочь выработать новый подход в градостроительстве, где в фокусе будут не «витрины для власти», а жители с их потребностями и интересами.