«Дом в зелени. Приют любви и вере.
Раневскою добытый керосин.
Ахматовой распахнутые двери»,

— писал народный поэт Узбекистана Александр Файнберг о Ташкенте, который в историю Великой Отечественной войны вошёл как столица эвакуации. В начале 1940-х годов сюда, в глубокий тыл, прибыли сотни тысяч жителей СССР — из России, Украины, Беларуси и других прифронтовых регионов. Среди них были представители творческой и научной интеллигенции.

С краеведом Рустамом Хусановым мы встречаемся у Центрального (Северного) вокзала. Сюда осенью 1941 года один за другим прибывали эшелоны из Москвы, Ленинграда, Киева, Минска и других городов, к которым приближался фронт. Люди приезжали с детьми, чемоданами и узлами, часто не понимая, что делать дальше.

По его словам, с ростом потока эвакуированных Ташкенту пришлось срочно перестраивать городскую инфраструктуру. Дворец культуры железнодорожников, построенный перед войной, как и другие подобные учреждения, переоборудовали под военный госпиталь.

Вместе с рядовыми жителями в Ташкент эвакуировали и представителей творческой и научной интеллигенции: более ста писателей, поэтов, режиссёров, актёров, композиторов и учёных — так называемый золотой фонд страны. Решение принималось на государственном уровне: советские власти стремились сохранить не только промышленность и административную систему, но и людей, «имеющих литературную и культурную ценность». Официальное разрешение на эвакуацию оформляли только на одного человека, и дальше каждый пытался самостоятельно добиться возможности вывезти семью.

Рустам Хусанов рассказывает, что эвакуация проходила в спешке — на сборы порой отводились считанные часы. Брали только самое необходимое: рукописи, документы, любимые книги, одежду и деньги. Люди оставляли дома и привычную жизнь, не зная, удастся ли когда-нибудь вернуться. Многие не имели представления о том, куда едут и что ждёт впереди. Одни, по словам краеведа, ожидали увидеть переполненный людьми город, бараки и тяжёлые бытовые условия. Другие ехали с надеждой, что вдали от фронта будет хотя бы тепло и не так голодно.

Союз писателей, Союз композиторов и другие профессиональные объединения добивались для своих членов в эвакуации хотя бы минимальных условий: комнаты в общежитии, продовольственных карточек и распределения по адресам.

В годы войны в Ташкенте оказались представители творческой интеллигенции со всего СССР. Среди русских деятелей культуры — писатели Алексей Толстой, Корней Чуковский, Всеволод Иванов, Эдуард Бабаев; поэты Анна Ахматова и Константин Симонов; актёры Фаина Раневская и Николай Погодин; мемуаристы Надежда Мандельштам и Эдуард Бабаев; сын Марины Цветаевой Георгий Эфрон, супруга и хранительница литературного наследия Михаила Булгакова Елена Булгакова.

В числе эвакуированных были и украинские писатели Юрий Яновский и Николай Бажан, а также беларусские классики Янка Купала и Якуб Колас.

Сюда же перевезли Академию наук СССР, Ленинградскую консерваторию, театральные коллективы и киностудии.

Перед городскими властями стояла сложная задача: Ташкенту нужно было не только принять, но и разместить прибывших. Для этого под жильё переоборудовали хозяйственные помещения, уплотняли квартиры, а свободные комнаты распределяли среди эвакуированных.

Постепенно в городе начали складываться своеобразные культурные «островки». На одной улице селились писатели и литераторы, на соседней — музыканты и композиторы, чуть дальше — режиссёры, актёры, работники театров и киностудий. Это не всегда было заранее продуманной схемой: многое зависело от свободных помещений, наличия ведомственных зданий и того, какие учреждения эвакуировали в тот или иной район.

Одним из главных таких адресов стала бывшая улица Жуковского (сегодня Садыка Азимова). До разрушительного землетрясения 1966 года здесь стоял небольшой дом №54 с типичным для старого Ташкента внутренним двором и деревянными постройками. Он находился в ведении Союза писателей Узбекистана.

Такие дома называли «курганчи» (сельская усадьба): с улицы они были почти закрыты, а вся жизнь проходила внутри двора. Частью здания была болохана — небольшая комната или надстройка над жилым домом, характерная для традиционной восточной архитектуры. Обычно она использовалась местными как летняя гостевая комната для отдыха, но в период эвакуации туда селили эвакуированных писателей.

Одной из самых известных жительниц дома на Жуковского стала поэтесса Анна Ахматова, прибывшая в Ташкент из блокадного Ленинграда в ноябре 1941 года.

Первые месяцы эвакуации стали для неё особенно тяжёлыми. Ахматова сильно болела и почти не покидала своей крошечной комнаты с железной кроватью и маленькой тумбочкой в болохане. На двери поэтесса оставляла записки: «Я сплю» или «Я ушла».

Спасло её, по словам Хусанова, то, что рядом оказались неравнодушные люди, которые приносили еду, горячий чай, поддерживали разговорами.

Живший неподалёку писатель Алексей Толстой регулярно приносил Ахматовой корзины с продуктами и фруктами со столичных рынков. Он находился в более комфортных условиях, чем поэтесса: для его семьи по решению правительства Узбекской ССР и при поддержке председателя Совета министров Усмана Юсупова выделили дом на перекрёстке бывших улиц Первомайской и Карла Маркса. Писатель добивался, чтобы эвакуированным коллегам выделяли комнаты, выдавали дрова, пайки и хлебные карточки. Он участвовал в благотворительных инициативах и всячески старался сохранять вокруг себя литературную жизнь.

Рядом с Ахматовой жила и народная артистка СССР, актриса театра и кино Фаина Раневская. Вместе они гуляли по городу, ходили на рынки, много разговаривали. Позже Раневская вспоминала, что по дороге в эвакуацию ожидала увидеть пустыню, но вместо этого перед ней оказался зелёный город с широкими улицами и европейской архитектурой.

Под болоханой, где жила Ахматовой, разместили поэта Владимира Луговского. В Ташкент он приехал, чтобы восстановиться после ранения на Карельском фронте. Вместе с ним жила его сестра — художница Татьяна Луговская. Именно благодаря её акварельным зарисовкам сегодня можно представить, как выглядел «писательский двор» в военные годы. На рисунках сохранились деревянные галереи, открытые лестницы, болоханы, внутренние комнаты и сами жильцы дома.

Часть дома занимала писательница и мемуаристка Надежда Мандельштам — вдова поэта Осипа Мандельштама. В годы войны вокруг неё и Ахматовой постепенно сложился круг молодых людей, для которых двор на Жуковского стал настоящей неформальной школой литературы и искусства. Сюда приходили будущий поэт Валентин Берестов, литературовед Эдуард Бабаев, братья Кома и Миша Ивановы, художник Михаил Левин и другие. Они общались, слушали рассказы Надежды Яковлевны, много читали и рисовали.

Некоторое время в болохане жила и Елена Булгакова — вдова Михаила Булгакова.

Однако важен не только список известных имён, но и сама атмосфера двора, считает Рустам Хусанов. Здесь люди не просто жили рядом — они делили пространство, быт, тревоги и ожидание новостей с фронта. По словам краеведа, в одном дворе могли встретиться писатель, актриса, вдова репрессированного поэта, раненый фронтовик и местная семья, которой тоже пришлось потесниться.

От улицы Жуковского маршрут ведёт нас к дому №88 на бывшей Пушкинской (проспект Мустакиллик). В годы войны это здание было известно как «Дом ГУЛАГа»: здесь жили сотрудники Народного комиссариата внутренних дел и располагалось одно из управлений, связанных с системой лагерей.

Во время эвакуации часть помещений передали Союзу писателей и Союзу композиторов. Так в доме поселились пианист и педагог Александр Гольденвейзер, актёр и режиссёр Соломон Михоэлс, классик беларусской литературы Якуб Колас, а также сотрудники Беларусской академии наук.

О жизни и работе Коласа в Ташкенте сегодня напоминает памятная табличка на фасаде.

Прежний облик большинства мест, связанных с военным временем, был утрачен после ташкентского землетрясения и последующей масштабной перестройки города. Чтобы представить, как в действительности выглядела повседневная жизнь эвакуированных, Рустам Хусанов предлагает заглянуть во двор дома №45 на улице Амира Темура, построенный в 1927 году по проекту русского архитектора Георгия Сваричевского.

Длинным списком знаменитых жильцов здание похвастаться не может, однако здесь особенно хорошо сохранилась атмосфера эвакуационного быта. В кирпичной двухэтажке до сих пор можно увидеть узкие лестницы на чердаки, просторные коридоры, маленькие окна над дверями, старые кладовые, широкие балконы, а также общие кухни и ванные комнаты. Во дворе всё ещё стоит небольшое белое здание — когда-то здесь находилась баня для жильцов дома. По словам краеведа, с началом войны её разделили на 11 тесных комнат и разместили там эвакуированных.

Заключительный пункт в маршруте по следам эвакуации — школа №64 на бывшей Советской улице (сейчас Узбекистон овози). Во дворе учебного заведения установлен памятник ученикам, погибшим на фронте.

В списке фамилий встречается имя Георгия Эфрона, сына поэтессы Марины Цветаевой. В Ташкент он приехал в 1941 году. После трагической гибели матери подросток находился под опекой друзей семьи и писателей. Окончил школу, а после ушёл на фронт. Погиб в 1944 году в Беларуси. Ташкент остался в его дневниках как «жаркий, шумный, переполненный эвакуированными людьми город, где рядом существовали базары, госпитали, очереди за хлебом и литературные вечера».

Краевед Рустам Хусанов рассказывает, что Ташкент открывался эвакуированной интеллигенции не только как безопасный тыловой город, но и как новая культурная среда — с арыками, базарами, жарой, шумными улицами и неожиданной человеческой близостью. Для многих он стал первой настоящей встречей с Востоком, которая осталась в стихах, прозе, дневниках и воспоминаниях.

Особенно заметно это проявилось в судьбе Анны Ахматовой. Первые впечатления поэтессы о столице были противоречивыми. Она ещё не успела открыть для себя красоту Востока, и город воспринимался ею скорее с неясным чувством тревоги, чем с восхищением. Но за три года вдали от привычной среды Ташкент постепенно стал для неё не только местом вынужденной эвакуации, но и пространством нового художественного опыта.

В годы эвакуации Ахматова участвовала в деятельности писательских организаций Узбекистана, выступала на творческих вечерах и концертах. Здесь она написала и опубликовала ряд стихотворений «Мужество», «Ташкент зацветает», «Пальмира», в которых город предстаёт уже не как чужая среда, а живое, яркое и почти сказочное пространство. В «Ещё одном лирическом отступлении» она писала:

Постепенно восточная тема стала одним из устойчивых мотивов её военной лирики и прочно закрепилась в поэтической памяти. Одним из таких примеров могут послужить строки об улице Жуковского, которую местные жители называли «Жуковская». Ахматова уловила эту интонацию и сохранила её в стихотворении:

Главным итогом ташкентского периода её жизни стало завершение «Поэмы без героя» — одного из ключевых произведений в творчестве Анны Ахматовой. Это произведение обращено не столько к Ташкенту, сколько к трагедиям XX века, памяти Серебряного века и судьбе поколения, прошедшего через революцию, репрессии и войну. Находясь в «чужом мире», поэтесса словно заново собирала собственную вселенную — уже с той дистанции, которую создают изгнание, болезнь и историческая катастрофа.

По возвращении в Ленинград Ахматова напишет: «Именно в Ташкенте я впервые узнала, что такое палящий жар, древесная тень и звук воды. А ещё я узнала, что такое человеческая доброта».

Не менее драматично эвакуация отразилась в судьбе и творчестве Владимира Луговского. По дороге в Ташкент его поезд попал под бомбёжку. Увиденное — гибель женщин и детей, разрушение, беспомощность людей перед войной — стало для поэта тяжёлым ударом, оправиться от которого помог город. Одним из главных текстов ташкентского периода стала поэма «Алайский рынок»:

Годы, проведённые в Ташкенте, стали для Алексея Толстого временем насыщенной и плодотворной работы. Именно здесь писал закончил работу над «Рассказами Ивана Сударева», основанными на впечатлениях от поездок на фронт, завершил трилогию «Хождение по мукам» романом «Хмурое утро» и пьесу «Орёл и орлица» — первую часть будущей дилогии «Иван Грозный», а также приступил к третьей книге исторического романа «Пётр I».

Сам город Толстой называл «Стамбулом для бедных» — колоритным восточным городом, который, подобно старому Константинополю, оказался переполнен растерянными людьми, потерявшими дом и прежнюю жизнь. В этой ироничной формуле было и ощущение хаоса, и признание особой роли Ташкента — города, где среди тесноты, тревоги и бытовых трудностей всё равно продолжала работать большая литература.

Другой важный сюжет в истории города связан с Еленой Булгаковой, супругой писателя Михаила Булгакова. Уезжая из Москвы, она привезла с собой чемодан с рукописью «Мастера и Маргариты» — оставлять её было опасно.

Роман тогда ещё не был опубликован и фактически оставался неизвестным широкому кругу читателей. В Ташкенте с одним из главных текстов XX века познакомились Анна Ахматова, Фаина Раневская, Сергей Эйзенштейн и другие представители творческой среды.

В тех же ташкентских дворах хранился и другой бесценный архив — стихи Осипа Мандельштама, которые привезла его жена Надежда Мандельштам.