Как востоковед, хочу порекомендовать «Охоту на овец» японского писателя Харуки Мураками. В этой относительно небольшой книге есть все составляющие успешного и классного романа для меня: японская мифология, достаточно закрученный и динамичный сюжет, ощущение дневниковой прозы и тот самый магический реализм, который я всегда любил.

Мой первый Мураками был распечатан на обычных листах — в далеком 2002 году его книги было довольно сложно достать, а сам он ещё не был тем всемирным культурным феноменом, каким стал позже. Писатель сразу оказался мне очень близок, потому что один из моих любимых жанров — магический реализм. Я тогда много читал латиноамериканскую литературу: «Сто лет одиночества» Маркеса, Борхеса, Кортасара. Даже «Мастера и Маргариту» Булгакова в каком-то смысле можно отнести к этой традиции. У Мураками магический реализм оказался совсем другим — более тихим, повседневным, растворенным в бытовой жизни.

Спустя время интерес к нему стал уже исследовательским. Я посвятил Мураками дипломную работу, где исследовал стык Востока и Запада в его произведениях, в том числе женские образы. Позже сделал 21-дневный курс «Охота на Мураками» для Алматинской писательской школы — о том, как писать, чувствовать и воспринимать мир «по-муракамовски».

Меня всегда поражало, как органично в прозе Мураками сочетаются японская философия и очень мощное западное влияние, особенно эстетика шестидесятников, джазовая культура, американская литература. При этом многие читают его слишком европоцентрично, но в произведениях писателя другая система координат. Даже такие вещи, как местоимение «я», в романе имеют значение.

Например, главный герой у Мураками почти всегда называет себя словом боку. В японском языке есть несколько вариантов слова «я»: более жёсткие, более женственные, более формальные. Боку – это такое немного приниженное, мальчишеское «я». Так часто говорят подростки или молодые люди в разговоре со старшими. Уже одним этим словом герой позиционирует себя как мальчика, который потерялся в большом мире. В «Охоте на овец» это особенно чувствуется. Вроде бы взрослый мужчина, но он постоянно находится в состоянии внутренней растерянности: от него уходит жена, вокруг исчезают люди, разворачивается мистическая история с овцой. Всё время герой пытается нащупать подсказки и понять, куда двигаться дальше. Это очень японское ощущение одиночества и потерянности в этом мире.

Или сама овца в книге. Для европейского читателя это может быть символ власти, безумия или мистики. Но японская культура устроена иначе. Японцы, по сути, во многом остались в античном мире — в хорошем смысле слова. Их традиционная религия синто очень похожа на древние языческие системы: дух может жить в камне, горе, животном, любом предмете. Между добром и злом нет такой жёсткой границы, как в авраамических культурах — всё переплетено.

Японец не воспринимает себя венцом творения — он ощущает себя частью природы. Если смотреть на роман из этой системы координат, то овца у Мураками перестаёт быть просто литературным образом. Она становится частью какого-то большого живого мира, где человек не главный герой вселенной, а лишь один из элементов.

Многие вещи, за которые Мураками критикуют на Западе, для японской культуры абсолютно естественны. Его часто обвиняют в чрезмерной телесности, в постоянном присутствии смерти, самоубийств, странных женщин, пограничных состояний, но для японца смерть – это не обязательно религиозная катастрофа. Это часть жизненного процесса, переход, дверь в другой мир. Телесность там тоже воспринимается иначе -– гораздо естественнее.

Мне кажется, феномен Мураками как раз в том, что он сумел соединить очень японское внутреннее устройство мира с абсолютно западной оболочкой. Снаружи его романы выглядят как современная западная проза: джинсы, джаз, кофе, Beatles, Beach Boys, повседневность. Герои слушают музыку, готовят пасту, ходят по улицам Токио — всё это очень узнаваемо. Однако за этим фасадом находятся все эти странные женщины-жрицы, мистические сущности, сон внутри реальности — абсолютно японская мифология и синтоистское мироощущение.

Наверное, меня и в востоковедение когда-то привело именно желание выйти за пределы привычного мировосприятия и столкнуться с совершенно другой системой координат. Япония в этом смысле дала мне какое-то другое мироощущен

Вторая книга, которую я бы хотел посоветовать, — сборник лучших рассказов Хулио Кортасара.

Хулио Кортасар для меня — один из самых парадоксальных латиноамериканских авторов. Его обычно ставят в один ряд с Маркесом и Борхесом, но у Кортасара есть какая-то совершенно особенная, непредсказуемая логика мышления. Я люблю его за то, что я никогда не знаю, чем начнется и чем закончится его произведение.

Здесь есть ещё момент профессиональной деформации. Для меня очень важна непредсказуемость литературы. Я всё-таки филолог, литературовед, и в силу профессии прочитал очень много литературы. Не всю, конечно, но достаточно, чтобы в какой-то момент поймать себя на том, что начинаешь читать книги уже немного иначе: разбираешь структуру произведения, сравниваешь тексты, анализируешь сюжетные ходы.

Я замечал, что, начиная новую книгу, уже не могу просто расслабиться и получать удовольствие от чтения. У меня автоматически включается внутренний анализ: так, сейчас должен появиться какой-нибудь важный женский персонаж, вот здесь будет такой поворот сюжета, здесь — другой исход. Иногда я даже переставал читать книги, потому что слишком быстро понимал, чем они закончатся.

Если сюжет слишком очевиден, то книгу должно спасать что-то другое: язык, атмосфера, философия. Наверное, именно поэтому мне так нравится Кортасар — его мышление для меня остаётся абсолютно непредсказуемым. Когда читаешь его рассказы, ты до последнего не понимаешь, куда он тебя ведёт.

Удивителен писатель и тем, что у него могут быть очень простые, почти примитивные сюжетные конструкции, но внутреннее наполнение — абсолютно метафизическое. Рассказ может начинаться абсолютно буднично, но потом незаметно увести в какие-то невообразимые глубины человеческой психологии, страхов, желаний, экзистенциальных состояний. Всё это приправлено очень красивыми сценами любви, мистики и ощущением жизни «без тормозов».

В этом сборнике есть один из моих любимых рассказов — «Южное шоссе». Он о людях, застрявших в бесконечной и почти необъяснимой автомобильной пробке на въезде в Париж. Формально всё очень просто: люди едут по трассе в сторону города, происходит авария, и машины застревают в огромной пробке. Сначала всем кажется, что это ненадолго — ещё полчаса, ещё час, но время начинает растягиваться. Кортасар превращает обычную автомобильную пробку в отдельную модель жизни. Пока дорога стоит, между совершенно чужими людьми возникают связи: знакомства, дружба, симпатии, почти семьи. Пробка медленно превращается в отдельный маленький мир со своей жизнью. А потом, в какой-то момент, движение снова начинается -– резко, быстро — и всё мгновенно рассыпается. Так Кортасар тонко подмечает течение времени.

Мне кажется, что люди немного перестали понимать, что такое поэзия и поэтический язык. Хотя, если посмотреть на жизнь человека, он всё равно постоянно к поэзии обращается — просто не всегда это осознаёт.

Есть такой философ и теоретик поэзии Гастон Башляр. Он говорил, что человек, который читает поэзию, становится не просто пассивным читателем, а соавтором текста, потому что поэзию невозможно воспринимать линейно. Ты не просто считываешь сюжет — ты проживаешь её внутри себя, достраиваешь смыслы, интерпретируешь.

Это как с абстрактной живописью. Смотришь вроде бы на хаотичный набор линий, но в какой-то момент сам начинаешь становиться частью этого произведения. В поэзии происходит то же самое, только ещё глубже.

У меня есть теория, что поэзия — это протоязык человека. То самое слово, которое «было в начале», — это и была поэзия. Само слово «поэзис» с греческого переводится как «творение». Если возвращаться к мифологии, религиозным текстам, древним культурам, всё ведь написано языком метафоры. В Коране, Библии, Упанишады нет сухого, линейного языка — всё построено на образах и символах, потому что поэтический язык работает на уровне архетипов.

Уверен, что человек нуждается в этом языке, даже если не пишет стихов. Я сам уже много лет преподаю поэтику, делаю курсы, в том числе в Гёте-институте, и постоянно вижу, как люди боятся поэзии, потому что думают, что это что-то элитарное и недоступное. На самом деле уже сама попытка выразить свои чувства через образ, через метафору — это и есть акт поэзии.

Можно ли этому научиться? Наверное, так же, как можно научиться любить или чувствовать — нет какой-то точной формулы, но можно к этому стремиться. Важен не итог, а сам опыт. Условно говоря, не существует плохой или хорошей поэзии — существует присутствие или отсутствие поэзии. Даже если человек написал одно очень простое стихотворение с точки зрения литературоведения, но в тот момент по-настоящему метафорически выразил свои чувства, значит, акт поэзии уже произошёл.

Маяковский в своем трактате «Как делать стихи» писал о том, что поэт — это не человек, который знает правила и следует им. И даже не тот, кто начитан и хорошо разбирается в литературных нюансах. Поэт — это человек, который способен опровергать существующие правила и создавать собственные. Поэтому и поэзию я преподаю не совсем как литературную дисциплину. Это скорее что-то про внутреннее состояние человека.

Люди после этих курсов часто меняются. Мне даже некоторые студентки говорили, что они проработали через поэзию то, что годами не могли проработать с психотерапевтом. Я студентам говорю, чтобы все шли достаточно глубоко в то, что их задевает, в то, что на самом деле радует. Стараюсь не учить людей имитировать поэзию. Наоборот, пытаюсь помочь им найти собственный голос.

Для этой подборки мне хотелось выбрать не просто любимые книги, а что-то более личное и, может быть, не совсем очевидное. Поэтому третья книга — это «История культуры начала столетия» украинского поэта и рок-музыканта Сергея Жадана.

Всегда было интересно, почему в школе и в университете мы в основном изучали только русскую литературу и поэзию. Пространство бывшего СССР всегда было гораздо шире и богаче, чем тот набор авторов, который нам предлагали. Очень люблю русскую поэзию: того же Гумилёва, Серебряный век, но мне стало интересно, что происходит в других литературных традициях: например, у армян, татар, украинцев. У других народов тоже были сильнейшие поэты и писатели — просто мы о них почти ничего не знали, потому что доминировала русскоязычная культурная повестка.

Я много работал с Украиной — через культурные программы, фестивали, музыкальные проекты, сотрудничество с Гёте-институтом — и постепенно начал открывать для себя украинскую поэзию и литературу. Жадан как раз стал для меня одним из таких открытий.

Наверное, мне близка и сама его фигура — он одновременно поэт и рок-музыкант. В каком-то смысле наши судьбы даже перекликаются. Эта книга, кстати, существует сразу на двух языках: украинском и русском. Жадан сам перевёл свои тексты на русский.

Мне нравится, что он не идёт по проторенной тропе, а постоянно экспериментирует со словом, формой, жанром. Это замечательные современные тексты, в которых автор переосмысливает жизнь, наши реалии, бытие. Наверное, главное, что мне в нём нравится, — это ощущение, что он именно существует в поэзии.

Как-то я был в Чикаго и зашёл в старый джаз-клуб, где услышал, как играет местный бэнд. Я не большой поклонник джаза, но тогда не мог оторваться от их музыки. В какой-то момент понял почему: они не просто играли — они существовали внутри этой музыки. Для них это было настолько естественно, как обычный разговор. Будто эта музыка живёт в них уже несколько поколений, что скорее всего так и есть.

Мне кажется, с Жаданом происходит то же самое. Он не пытается быть поэтом — он существует внутри поэзии. Его тексты не выглядят вымученными или искусственно сконструированными.

Я долгое время пытался ответить себе на вопрос, зачем вообще занимаюсь творчеством. Пишу музыку, стихи, делаю перформансы, выступаю, хотя больших денег всё это, если честно, не приносит.

Был период, когда я решил, что нужно заняться чем-то более «реалистичным». Подумал: “Ну, хорошо. Я уже что-то сделал в творчестве, чего-то достиг. Можно оставить это как этап и двигаться дальше”. Это были, наверное, самые несчастные годы моей жизни.

Потом я понял, что творчество — это не просто хобби или профессия. Это часть личности. Когда человек умеет создавать что-то, что действительно идёт изнутри -– музыку, стихи, тексты — и потом резонирует в других людях, это одно из самых больших удовольствий и даже привилегий.

Полностью отказываясь от того, к чему лежит душа, человек постепенно теряет какую-то важную часть себя. Да, можно жить комфортно, работать в офисе, строить стабильную жизнь — в этом нет ничего плохого. Но если внутри совсем нет пространства для того, что человека по-настоящему оживляет, в какой-то момент начинает теряться сама личность.